Главный архитектор московских фасадов

Осип Иванович Бове (родился 230 лет назад, 4 ноября 1784 года) вошел в историю как главный архитектор «фасадической части» Москвы. Фактически именно Бове руководил восстановлением города после пожара 1812 года. Можно сказать, что послепожарная Москва является его авторским проектом, хотя Осип Иванович даже не располагал необходимой для этого сертификацией, то есть у него не было звания академика архитектуры. С именем Бове связано много масштабных строений – Большой театр, Манеж, Александровский сад. Собственно говоря, вся анфилада парадных площадей вокруг Кремля и Китай-города – именно его задумка. Тем не менее есть множество объектов, связанных с именем Осипа Ивановича, которые не получили подобной известности.

Даниловский Вал, 22

По адресу Даниловский Вал, 22, располагается знаменитый Свято-Данилов монастырь. Один из его храмов – церковь Троицы – произведение Бове.
Сам монастырь был основан в 1282 году князем московским Даниилом – в честь своего небесного покровителя. Как и у прочих обителей, были у него периоды и взлетов, и падений. Случались и совсем тяжелые деньки. В частности, в 1703 году монахи умоляли государя Петра Первого: «Державнейший царь! Государь милостивейший! Ваше государское богомолие, Данилой монастырь построен из давных лет, и погребен в том монастыре ваш государев сродник, благоверный и великий князь и чудотворец Даниил Александрович. А ограда и святыя врата каменная около монастыря построились не в давных летах, а по стене той ограды водяных спусков не учинено; значено было быть по той стене деревянной кровли, а той деревянной кровли по городовой каменной стене и на святых вратех по се число не учинено. И та каменная стена и святыя врата от дождей и снегу размываются, и если впредь вскоре кровли не учинить, оттого будет поруха не малая. А на поварне и на хлебне каменная кровля обветшала, а братския кельи деревянныя весьма ветхи, и кровли все огнили; в зимнее время братьем от мороза, а летом от дождя нужда не малая. Всемилостивейший государь! Вели в своем царском богомолии, в Данилове монастыре, каменнаго строения городовыя стены и святыя врата и поварню и хлебню покрыть, а кельи вновь построить, или перебрать и покрыть, и на построение дати из своей государевой казны денег из Монастырскаго приказу. Нижайшие богомольцы Данилова монастыря игумен Макарий с братиею, августа 18 дня 1703». Не получили, кстати, ничего.

Зато в уже упоминавшуюся войну 1812 года монастырь практически не пострадал.
Славилась здешняя церковно-приходская школа. Один из ее воспитанников, некто Михаил Макаров, со светлой грустью вспоминал: «И вот мы идем мимо Павловской больницы в новую для меня школу. Утро ясное, с заморозком, со свежим бодрящим воздухом. У тротуара через решетки водостоков идет пар. Из носа, когда дышишь, тоже идет пар.

Монастырская школа находилась как раз напротив монастырских ворот. Это было добротно построенное, красивое двухэтажное каменное здание. Однако в то время в этом здании был размещен военный госпиталь, а для значительно свернутой в связи с этим школы был отведен очень скромный одноэтажный флигель во дворе того же дома. Своей торцовой стороной он выходил в переулок. Здесь был «парадный» вход в школу, у которого мы ждали по утрам открытия школы или выхода нашего учителя для следования к обедне либо ко всенощной. (После закрытия школы этот флигель был заселен жильцами, а в 1979 году снесен.) Во двор был черный ход. Через этот ход мы расходились по домам из школы.

Мама подвела меня к парадному входу. Тут толпились ученики, которые начали меня с любопытством рассматривать (всего в школе было 30–35 учеников).

На монастырской колокольне начался благовест к обедне. Школьная дверь отворилась, и из нее вышел учитель – Леонид Алексеевич. Это был очень простой и добрый человек лет сорока. Он поздоровался с мамой и бегло взглянул на меня. Я поклонился ему. Он ласково улыбнулся, спросил, как меня звать, нежно положил руку на мое плечо и сказал маме:
– Оставляйте его нам. Мы сейчас идем к обедне.
– Найдешь дорогу домой? – спросил он меня. Я ответил утвердительно.
– Это наш новенький, – сказал он ребятам, – помогайте ему. Максимов, становись с ним рядом, вот сюда. – И он поставил меня с Максимовым во второй паре. – Разобрались? Пошли!
Мы чинно пошли в монастырь. Благовест продолжался».

А после революции в монастыре расположилась детская колония. Некто Е. Николаев писал в дневнике: «Был у Серпуховской заставы и решил пройти на кладбище Данилова монастыря, и что же? Когда боком пролез в главные ворота, то перед моим носом, как из земли, выросли два-три охранника. Двое из них в форме городовых. Один – в штатском. Все они – гепеушники. На площади, прежде благоустроенной, с цветочными клумбами, а теперь заваленной камнями и навозом, копошилось около шестисот или более оборванных, до невозможности грязных детей в возрасте от десяти до шестнадцати лет. Все это гоготало, кричало, неистовствовало и просило хлеба. Как грустно и дико было смотреть на эти сотни грязных беспризорных малышей, продукт народного бунта, или, как для красного словца теперь зовут, революции».
И над этим детским учреждением высился храм работы архитектора Бове.

Ленинский проспект, 8 (бывшая Большая Калужская улица)

Еще одно произведение Осипа Бове – Первая градская больница. Она появилась в 1832 году и располагалась по адресу Ленинский проспект, 8. Великий создатель великой Москвы на сей раз постарался для пользы недужных. А диагнозы здесь попадались самые разнообразные. Газеты то и дело сообщали: «28 сентября штукатур, рабочий подрядчика купца Кононова, живущего в собственном доме, 1-го участка Рогожской части, крестьянин Владимирского уезда Степан Андреев Романов, 37 лет, работая над отделкою строящейся церкви при университетских клиниках, упал с колокольни на землю с высоты 18 аршин, получив при падении ушибы головы и спины. Пострадавший отправлен в 1-ю городскую больницу».

Или: «На фабрике металлических изделий Муси, на Бережковской улице, в Дорогомилове, рабочий, мещанин Александр Сергеев 16 1/2 лет, глухонемой, стал надевать на шкив точильного станка приводной ремень; платье Сергеева попало под этот ремень, и несчастного моментально подбросило к громадному машинному валу, перевернув несколько раз. Страшный крик, похожий на рев, вырвался из груди глухонемого, заглушив стук машин. Сергеева еще живым вынули из машины, но вид его был ужасен: задняя половина черепа была обнажена; мягкие покровы с затылка были заворочены на лоб, кости левой голени вырваны из сустава и торчали наружу, стопа ноги держалась лишь на мягких покровах, правое плечо раздроблено, лицо и руки были залиты кровью. Пострадавшего, с едва заметными признаками жизни, отвезли в 1-ю городскую больницу, где он вскоре скончался».
Случались и курьезные события: «Проживающий в доме Комаровых, на Калужской площади, мещанин Ц-в поссорился с крестьянкою Д-ной и, набросившись на нее, откусил ей половину уха. Д-ную отвезли в 1-ю городскую больницу. Ц-в заявил, что он находился в нетрезвом состоянии, а потому и не может дать отчета, как все это произошло».
Страшно даже и представить, как бы выживал наш город без такой лечебницы.

Мясницкая, 37

Усадьба знаменитого купца К. Солдатенкова была выстроена Осипом Ивановичем в соавторстве с А.Г. Григорьевым. Козьма Терентьевич был персонажем колоритным. П.И. Мельников-Печерский называл его квазиобразованным старообрядцем и раскольником в палевых перчатках: «отстояв уставную службу с лестовкою (старообрядческим собранием богослужебных текстов. – А.М.) и по рогожскому закону с поясом ниже пупа, совещевается с московскими литераторами о переводе Шекспира... или всласть наговаривается о судьбах Европы и России с наипервейшим умником мира сего – Александром Ивановичем (Герценом. – А.М.)».
Актер Михаил Щепкин утверждал: «Солдатенков родился и вырос в очень грубой и невежественной среде рогожской окраины Москвы, не получил никакого образования, еле обучен был русской грамоте и всю юность провел в «мальчиках» за прилавком своего богатого отца, получая от него медные гроши на дневное прокормление в холодных торговых рядах».

«Раскольник, западник... желающий беспорядков и возмущений» – так отзывался о нем губернатор Москвы А. Закревский. Петр же Боборыкин описывал его жилище: «В половине пятидесятых годов куплен был им дом у старой дворянской фамилии на Мясницкой, и талантом тогда уже известного молодого архитектора Резанова превращен в чрезвычайно благообразное снаружи здание в греческом стиле, с большим мезонином. Этот дом и снаружи, и внутри был так отделан, что напрашивался на то, чтобы в нем приютились произведения искусства. В нем все почти комнаты нижнего этажа заслуживают подробного описания... В глубине площадки над лестницей вы сейчас же увидите прекрасную мраморную группу Чижова «Крестьянские дети», сработанную в начале семидесятых годов.

Лестница и вся передняя отделаны в греческом стиле. Потом вы ступаете в темную комнату, род передней. Посетители могут не обратить на нее внимание, а она по стилю и отделке чрезвычайно изящна и характерна. Это настоящая помпейская комната с освещением с потолка. От темноты она теряет и остается незамеченной, если не обратить на нее внимания посетителя. Затем на улицу идет ряд комнат, наполненных картинами. Это настоящий небольшой музей. В столовой, выходящей окнами во двор, висят также картины. Эта столовая, вся в богатой деревянной резьбе, во вкусе Возрождения, ведет в мавританскую комнату. Картины висят еще в двух комнатах мезонина».
И все это великолепие – в стенах, построенных О.И. Бове.

Большая Ордынка, 20

Церковь Всех Скорбящих Радость, точнее говоря, ее алтарная ротонда с куполом, – еще одно произведение Осипа Бове. До революции тот храм воспринимался несколько неоднозначно. Критик Вера Харузина писала: «Тут нас встречают глядящие строгими прекрасными очами на входящих написанные во весь рост четыре архангела. Они были исполнены прекрасной по-своему манерой начала века – и теперь перемалеваны стараниями, очевидно, малообразованного старосты Шемшурина. Тогда это были прекрасные образы, поэтичные в строгой красоте: Михаил с мечом, Гавриил с цветком благой вести, целитель Рафаил с ковчежцем, Уриил с очищающим пламенем в руке. Помню, как сжималось детское сердце перед этой строгостью, в сознании своей греховности, проникаемой неудалимо всевидящими очами… Но храм слишком торжественен и светел; кажется, нет темного уголка, где можно бы было укрыться, душа на всем этом ярко освещенном через большие окна народе точно обнажена… Свои слова исчезают с души, а те, которые читаются и поются на клиросе, непонятны. Скука – я думаю, я употребляю верное слово – ползет в грудь, ноги отекают, мысли стремятся туда, куда им не следует направляться в данное время. Несомненно, что на обратном пути архангелы будут глядеть еще недовольнее». Храм был для Москвы чересчур европейским.

Донская площадь, 1

Начали с монастыря – монастырем и завершим. На этот раз речь про Донской. Не произведение архитектора, а его последнее пристанище. Здесь, на монастырском кладбище, он похоронен.
Видный исследователь московского некрополя А.Т. Саладин писал: «Такого обилия художественных надгробий, такого множества известных имен, как на кладбище Донского монастыря, нет ни на каком другом московском кладбище... В укромных уголках старого кладбища, на пышных памятниках, везде пестрят громкие имена московских вельмож, между ними незабываемые родные имена людей, работавших на заре нашей общественной мысли, нашего юного искусства. На новом кладбище нашли приют люди, которыми может гордиться наш век.

Кладбище Донского монастыря дорого по воспоминаниям. Здесь чуть ли не каждый камень воскрешает страничку прошлого. Но надо уметь читать не только надписи на камнях, надо чувствовать минувшую эпоху, понимать ее людей. И тогда кладбище Донского монастыря оживет и станет понятным, почему люди того времени старались в духовных завещаниях указать местом своего погребения Донской монастырь».

И среди этих могил – та, в которой покоится архитектор Бове.