Слышали звон

280 лет назад, 28 ноября 1734 года, в Московском Кремле на Ивановской площади во время выплавки знаменитого Царь-колокола вышли из строя сразу две (из четырех) литейные печи. Результатом этого стала утечка расплавленного металла и страшный взрыв, уничтоживший все деревянные конструкции. В результате колокол пришлось отливать заново, но, как известно, этот гигант за время своего существования ни разу не звонил и использовался исключительно как украшение Кремля. Мы же поговорим о знаменитых московских колоколах и колокольнях, имевших более счастливую судьбу.

1 Камерная и скромная

Одной из самых симпатичных колоколен Москвы была колокольня церкви Николы Явленного. Она стояла на Арбате, там, где сейчас пустырь между домами 12 и 16. Впрочем, большая часть этого пустыря была занята жилым домом. Церковь же была маленькая, невысокая и словно втиснутая в застройку улицы.

Колокольня тоже, разумеется, гигантскими масштабами не выделялась. Ее, наоборот, почитали за камерность, скромность, идеальные пропорции и соразмерность окружающему пространству. Искусствовед И.Машков писал: «При большом разнообразии типов московских шатровых колоколен роскошнейшие формы дал тип обширных надвратных шатровых колоколен, входивших в замкнутые когда-то ограды храмов. Самая выдающаяся из них принадлежит церкви Николы Явленного на Арбате. Ворота декорированы очень нарядно – тройной висящей аркой с двумя серьгами и своеобразной формой крупных балясин, помещенных по сторонам проезда. От обширности четверика значительно увеличилась палатка, имеющая уже два окна с главного фасада и образ в очень нарядной обработке. Но образцом изящества и вкуса является верхушка колокольни, где аркам звона дана красивая висящая двойная форма, с которой очень вяжется изумительный скульптурный шатровый верх, пронизанный 40 «слухами» в четыре ряда...».

Главной святыней той церкви была икона «Скоропослушница». Поэтесса Аделаида Герцык посвятила ей одно из лучших своих стихотворений:

В родимом граде Скоропослушница снимает грех,

В любимом Храме моя Заступница сбирает всех.

Толпятся люди и к плитам каменным с таскаю льнут.

Чуть дышат свечи из воска темного. Прохлада, муть.

«Уж чаша наша вся переполнена и силы нет,

Скорей, скорей, Скоропослушница, яви нам свет!

От бед избавь, хоть луч спасения дай увидать!»

С печалью кроткою глядит таинственно Святая Мать.

И мне оттуда терпеньем светится пречистый взгляд,

Ей все открыто: ключи от Царства в руке дрожат.

Лишь станет можно – откроет двери нам в тот самый час.

О сбереги себя, Скоропослушница, для горьких нас.

А еще здесь, по преданию, во время вхождения в Москву наполеоновской армии останавливался маршал Иоахим Мюрат. Лев Толстой писал в «Войне и мире»: «Около середины Арбата, близ Николы Явленного, Мюрат остановился, ожидая известия от передового отряда о том, в каком положении находилась городская крепость «le Kremlin». Вокруг Мюрата собралась небольшая кучка людей из остававшихся в Москве жителей. Все с робким недоумением смотрели на странного, изукрашенного перьями и золотом длинноволосого начальника.

– Что ж, это сам, что ли, царь ихний? Ничево! – слышались тихие голоса.

Переводчик подъехал к кучке народа.

– Шапку-то сними... шапку-то, – заговорили в толпе, обращаясь друг к другу.

Переводчик обратился к одному старому дворнику и спросил, далеко ли до Кремля? Дворник, прислушиваясь с недоумением к чуждому ему польскому акценту и не признавая звуков говора переводчика за русскую речь, не понимал, что ему говорили, и прятался за других.

Мюрат подвинулся к переводчику и велел спросить, где русские войска. Один из русских людей понял, чего у него спрашивали, и несколько голосов вдруг стали отвечать переводчику. Французский офицер из передового отряда подъехал к Мюрату и доложил, что ворота в крепость заделаны и что, вероятно, там засада».

Церковь, к сожалению, снесли в 1930-е.

2 Дирижер колокольного оркестра

Славилась колокольня Сретенского монастыря. Даже в советское время. Николай Окунев, московский обыватель, писал у себя в дневнике: «Прошел домой мимо Сретенского монастыря, не закрытого еще в полном объеме, но оставшегося с одной только церковкой и «братией» человек в 5. Но от былого остались музыкально подобранный звон и сам звонарь, какой-то удивительный человек – я вижу его, он «штатский», тощий, болезненный, типа старых сухаревских мелких торговцев. Еще бы чуть-чуть потрепаннее одеяние, ну и подавай ему Христа ради копеечку. Такова наружность, а кто его знает, может, он богатый человек, любитель позвонить. В нем нет профессионального звонаря, он несомненно дилетант, но зато какой в своей сфере гениальный! Я, по крайней мере, нигде не слышал такого замечательного звона. Когда он звонит, на углу Сретенки и Сретенского переулка всегда собирается толпа и смотрит на его переборы по веревочкам. Голова без шапки, закинута вверх – точно смотрит в небо и аккомпанирует ангелам, поющим гимн Богу. Так играют вдохновенные пианисты, смотрящие не на клавиши, а куда-то ввысь. В старое время все собирался забраться на колокольню и дать звонарю «пятерочку», а сегодня, послушавши его с особенным удовольствием (он был «в ударе»), пожалел, что не занимаюсь спекуляцией и лишен возможности дать ему ту пятерку, умноженную советским временем в 1000 раз».

Это был знаменитый звонарь Павел Гедике. Будучи выходцем из консерваторской семьи, он увлекся колоколами и сделался одним из величайших звонарей Москвы. И церковь выбрал неслучайную – уверял, что здесь из «колокольного оркестра» нельзя без ущерба для звона изъять ни одного колокола, настолько так все тщательно подобрано.

Неудивительно, что в 1928 году, когда было принялись ломать монастырь, начали именно с колокольни. Причт вообще не понял, как это – разрушить колокольню, увезти колокола. Настоятель считал все это досадным недоразумением, что власти скоро разберутся и колокола вернут, а колокольню заново отстроят. А слом между тем продолжался.

3 Проходная на Большой Полянке

Интересна история у колокольни церкви Григория Неокесарийского на Большой Полянке. Любопытен, впрочем, и сам храм. Якобы он был основан в тот день, когда московский князь Василий Второй, возвращаясь из вражеского плена, впервые увидал родной, московский, кремль. Это произошло 17 ноября 1445 года, в день Григория Неокесарийского. Отсюда и название. А по одной из версий в этом храме венчались царь Алексей Михайлович со своей супругой Натальей Кирилловной Нарышкиной.

Священник этого храма Андрей Саввинов был духовником Алексея Михайловича. Это, конечно, способствовало процветанию церкви. В частности, в 1668 году была затеяна ее полная переделка. В материалах дефицита не было: «прописать колокольню красками разными ростески, а где прямая стена, прописать в кирпич суриком, а у шатра стрелки перевить, а меж стрелок обелить, а слухи и закоморы и окна прописать разными красками; да у колокольни которое резное дело каменное разветвить и прописать красками».

Церковь, естественно, вышла на славу.

Аполлон Григорьев писал: «Остановитесь на минуту перед низенькой, темно-красной с луковицами-главами церковью Григория Неокесарийского. Ведь, право, она не лишена оригинальной физиономии, ведь при ее созидании что-то явным образом бродило в голове архитектора, только это что-то в Италии выполнил бы он в больших размерах и мрамором, а здесь он, бедный, выполнял в маленьком виде да кирпичиком; и все-таки вышло что-то, тогда как ничего, ровно ничего не выходит из большей части послепетровских церковных построек».

А в 1960-е храм вновь подвергся переделке. Незначительной, зато весьма оригинальной. В его колокольне, выходившей прямо на тротуар, прорубили сквозной ход. То есть прохожий должен был сначала как бы войти в церковь, а затем выйти из нее.

Впрочем, в конце прошлого столетия колокольню восстановили.


4 Жизнь по колокольчику

Конечно же, колоколами славился и самый знаменитый подмосковный монастырь – Троице-Сергиева лавра. Здесь даже банальный прием пищи регламентировался колокольным звоном. «Чин братской трапезы» предписывал:

«1.По троекратном ударе в колокол, висящий у образа Божией Матери, Наместник… благословляет трапезу и чтеца, имеющего читать Житие дневного Святого и Четьи минеи.

2.Когда сядут все и воцарится тишина, чтец начинает читать Житие. При чем во время всей трапезы не допускается никаких разговоров, но все кушают молча, внимая читаемому и помня, что они находятся в храме Божием, где имеют возможность питать тело и душу.

3.На перемену кушанья Наместник ударяет в малый колокольчик, а перед последним кушаньем трапезарь ударяет в колокол, висящий у Божией Матери, – при чем все встают для выслушивания молитвенных слов, произносимых Наместником, который провозглашает: «Молитвами Святителя Стефана, Епископа Пермского и Преподобного отца нашего Сергия, Господи, Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас». Чтец отвечает: «Аминь». Затем опять все садятся и продолжают кушать. Так же и чтец продолжает читать Житие Святого.

4.В конце трапезы ударяют три раза в колокол, и все встают. Наместник читает молитву: «Благословен Бог милуяй и питаяй нас от юности нашея»… Затем поют: «Ублажем Тя, преподобне отче Сергие».

Впрочем, монастырское студенчество иной раз нарушало старую священную традицию. Один из учащихся, В.Соколов, вспоминал: «Во время обеда и ужина очередной студент читал Житие дневного Святого. Чтения никто решительно не слушал, а иные из проказников приносили с собой смешные рукописные сказания о том, как один монах, исшед из обители, узрел диавола, едущего на свинье, или как Михаил Архангел был пострижен в монахи. Все хохотали, вот и назидание!».

Сам же монастырь между тем имел славу всемирную. И Александр Дюма восхищался: «Трудно представить себе что-либо более ослепительное, чем этот огромный монастырь, величиной с целый город, в такое время дня, когда косые лучи солнца отражаются в позолоченных шпилях и маковках. На подступах к Троицкому вы проезжаете по довольно обширному посаду, возникшему вокруг монастыря, он насчитывает тысячу домов и шесть церквей. Местность вокруг монастыря холмистая, что придает ей еще более живописный вид, чем это свойственно русским городам, обычно расположенным на равнинах; сам монастырь возвышается над всем; он окружен высокой и толстой крепостной стеной с восемью сторожевыми башнями. Это живое Средневековье – совсем как Эгморт, как Авиньон».

5 Троица на Пятницкой

Самым же известным звонарем Москвы был Константин Сараджев. Он писал: «Мне было 7 лет. Раз весной, в вечернее время, гулял я со своей няней (няня любила меня исключительно сильно, всем сердцем) неподалеку от дома, у Москвы-реки, по Пречистенской набережной, и вдруг, совершенно неожиданно, услышал удар в очень большой колокол со стороны Замоскворечья. Было это довольно-таки далеко, но в то же время колокол слышался очень ясно, отчетливо; он овладел мною, связав меня всего с головы до ног, и заставил заплакать. Няня остановилась, растерянная. Она обняла меня, я прижался к ней, мне было трудно: сильное сердцебиение, голова была холодная; несколько секунд я стоял, что-то непонятное, бессвязное пробормотал и упал без сознания. Няня сильно перепугалась и попросила первого попавшегося отнести меня домой. Дома все тоже были перепуганы и поражены, совершенно не понимая, почему это произошло. С тех пор этот колокол я слышал много раз, и каждый раз он меня сильно захватывал, но такого явления, какое было в первый раз, после уже не бывало. Этот колокол слышали и няня, и родные мои, для этого я водил их на набережную Москвы-реки. Долго не мог я узнать, откуда доносится этот звук величайшей красоты, – и это было причиною постоянного страдания… Одиннадцати лет был я на одной колокольне в Замоскворечье, было воскресенье, утро, время, когда в церквах служба, при ней и звон. Вдруг услышал я удар в колокол, который, очевидно, был очень недалеко. Он заставил меня глубоко задуматься: он будто что-то напомнил мне. Затем еще раз был этот удар, я оглянулся в сторону гула и увидал колокольню. Это была Троица в Вешняках, на Пятницкой».