«Браню себя, что не удрал на дачу»

29 января весь мир – без преувеличения – отмечал 155-летие со дня рождения Антона Павловича Чехова. Мы же можем гордиться тем фактом, что его любимым городом была Москва. А также вспомнить места, связанные с именем великого писателя.

Проба жизни на вкус

По адресу улица Малая Дмитровка, дом 1, – скромный особняк. Он имеет прямое отношение к СМИ – еще до революции здесь размещались типография В.В. Давыдова, издательство журнала «Зритель», где начинал свой литературный путь Антон Павлович Чехов. Именно здесь были впервые напечатаны рассказы «Суд», «В вагоне» и другие. В «Зрителе» же начинал и Гиляровский. Собственно, именно в этой редакции они и познакомились, а после подружились.
Михаил Павлович, брат Антона Павловича Чехова, писал: «Редакция «Зрителя» была более похожа на клуб, чем на редакцию. Сюда, как к себе домой, сходились каждый день ее члены, хохотали, курили, рассказывали анекдоты, ровно ничего не делали и засиживались до глубокой ночи. Служитель Алексей раз десять подряд обносил всех чаем; тут же сидел сортировщик из почтамта Гущин, который почтительно прислушивался к разговорам и подбирал адреса подписчиков по трактам и местам. Каждую трактовую ведомость он подписывал так: «Сортир. Гущин». За это его прозвали «Ватерклозетом».
Возможно, если бы не эта подкупающая атмосфера, Чехов так и не стал бы великим писателем, а пошел бы по медицинской линии. А так он распробовал жизнь богемной тусовки на вкус – и ему вдруг понравилось.

«Сказки Мельпомены»

Интересен и дом 3 в Малом Головином переулке. В нем с 1881 по 1885 год проживало семейство Чеховых. Антон Павлович в то время был пусть еще не маститым, но все же писателем. В частности, в этот дом однажды пришел Н. Лесков – чтобы подарить Чехову свои книги.
Антон Павлович сообщал свои координаты приятелю Н. Лейкину: «Спасибо за обещание побывать у меня в половине сентября. Я живу в Головином переулке. Если глядеть со Сретенки, то на левой стороне. Большой нештукатуреный дом, третий со стороны Сретенки, средний звонок справа, бельэтаж, дверь направо, злая собачонка».

И между делом жаловался на жизнь: «Пишу при самых гнусных условиях. Передо мной моя нелитературная работа, хлопающая немилосердно по совести, в соседней комнате кричит детеныш приехавшего погостить родича, в другой комнате отец читает матери вслух «Запечатленного ангела»... Кто-то завел шкатулку, и я слышу «Елену Прекрасную»... Постель моя занята приехавшим сродственником, который то и дело подходит ко мне и заводит речь о медицине. «У дочки, должно быть, резь в животе – оттого и кричит»... Я имею несчастье быть медиком, и нет того индивидуя, который не считал бы нужным «потолковать» со мной о медицине. Кому надоело толковать про медицину, тот заводит речь про литературу. Обстановка бесподобная. Браню себя, что не удрал на дачу, где, наверное, и выспался бы, и рассказ бы… написал».
Впрочем, чеховский дом был весьма притягательным для тогдашней тусовки начинающих авторов. В. Гиляровский писал: «Первые годы в Москве Чеховы жили бедно. Отец служил приказчиком у галантерейщика Гаврилова, Михаил Павлович и Мария Павловна учились еще в гимназии. Мы с женой часто бывали тогда у Чеховых – они жили в маленькой квартире в Головином переулке, на Сретенке. Веселые это были вечера! Всё, начиная с ужина, на который подавался почти всегда знаменитый таганрогский картофельный салат с зеленым луком и маслинами, выглядело очень скромно, ни карт, ни танцев никогда не бывало, но все было проникнуто какой-то особой теплотой, сердечностью и радушием. Чуть что похвалишь – на дорогу обязательно завернут в пакет, и отказываться нельзя. Как-то раз в пасхальные дни подали у Чеховых огромную пасху, и жена моя удивилась красоте формы и рисунка. И вот когда мы собрались уходить, вручили нам большой, тяжелый сверток, который велели развернуть только дома. Оказалось, в свертке – великолепная старинная дубовая пасочница».
Гиляровский вспоминал, что Чеховы жили на втором этаже этого дома, а первый этаж занимала портниха. Дом же принадлежал купцу П.З. Едецкому.

Кстати, первый визит Владимира Алексеевича в чеховский дом прекрасно описал Михаил Павлович, брат великого писателя: «Однажды, еще в самые ранние годы нашего пребывания в Москве, брат Антон вернулся откуда-то домой и сказал:

– Мама, завтра придет ко мне некто Гиляровский. Хорошо бы его чем-нибудь угостить.
Приход Гиляровского попал как раз на воскресенье, и мать испекла пирог с капустой и приготовила водочки. Явился Гиляровский. Это был тогда еще молодой человек, среднего роста, необыкновенно могучий и коренастый, в высоких охотничьих сапогах. Жизнерадостностью от него так и прыскало во все стороны. Он сразу же стал с нами на «ты», предложил нам пощупать его железные мускулы на руках, свернул в трубочку копейку, свертел винтом чайную ложку, дал всем понюхать табаку, показал несколько изумительных фокусов на картах, рассказал много самых рискованных анекдотов и, оставив по себе недурное впечатление, ушел. С тех пор он стал бывать у нас и всякий раз вносил с собой какое-то особое оживление. Оказалось, что он писал стихи и, кроме того, был репортером по отделу происшествий в «Русских ведомостях». Как репортер он был исключителен».
Именно здесь, в Головином переулке, Антон Павлович подготовил своей первый сборник рассказов – «Сказки Мельпомены».

Страшная боязнь Сергиенко

Еще одним чеховским адресом были Сандуновские бани на Неглинке. Антон Павлович не только там парился – он там еще и проживал. Дом, где располагались бани, был доходным, часть его отводилась под квартиры. Одну из них Чехов с женой, знаменитой актрисой Ольгой Книппер-Чеховой, снимали после свадьбы.

Квартиру выбирала молодая. Писала Чехову: «Пишу тебе первый раз в новой квартире. Как у нас великолепно, Антонка! Как просторно, сколько воздуху! Тебе будет отлично здесь!.. Электричество будет у Маши (сестры Антона Павловича. – А.М.), в столовой и в кабинете твоем, уж куда ни шло – 3 лампочки – 45 р. в год… Комнаты вышиной аршин 6 1/2, пожалуй, Машина комната совсем отдельно, кухня ей не мешает, стены здоровые. Твой кабинет – одна красота. Рядом мой маленький уголок, славненький. Одним словом, все хорошо, и ты будешь доволен».

Как-то раз его жена заболела. Константин Станиславский писал: «Она была при смерти, и думали даже – безнадежна. Антон Павлович не отходил от больной ни днем ни ночью, сам делал ей припарки и т.д. А мы поочередно дежурили у него не ради больной, которая и без того была хорошо обставлена, да к ней нас и не пускали доктора, а больше ради самого Антона Павловича, чтобы поддержать в нем бодрость.

В один из таких трудных дней, когда положение больной было особенно опасно, собрались все близкие и обсуждали, кого из знаменитых врачей пригласить… Пока в доме происходил этот разговор, известный деятель театра Г-ский, я и один из наших актеров стояли на улице и курили, так как этого мы никогда не позволяли делать себе в квартире Антона Павловича. У дома напротив, возле пивной, стояла карета от Иверской. Шел разговор о том, что молодая жизнь может кончиться. Этот разговор так взволновал Г-ского, что он заплакал. Чтобы успокоиться, он стал, видимо, придумывать, что бы ему такое выкинуть. И вдруг без шляпы он перебегает улицу, входит в пивную, затем садится в карету из-под Иверской и пьет из бутылки пиво, дает кучеру Иверской три рубля и просит провести себя в карете по бульвару. Опешивший кучер тронул лошадей. Колымага, тяжело подрагивая на ходу, покатила по бульвару, а оттуда нам приветливо помахивал ручкой Г-ский. Это был тот самый Г-ский, о котором так любил рассказывать Антон Павлович.

Антон Павлович страшно хохотал, когда ему рассказали об этом».
Как нетрудно догадаться, «известным деятелем театра» был «король репортеров» и большой друг Чехова Владимир Гиляровский.

А вот с посещением Сандунов были проблемы. Тот же Гиляровский вспоминал: «Еще задолго до того, как Гонецкий переделал Сандуновские бани в банный дворец, А.П. Чехов любил бывать в старых Сандуновских банях, уютных, без роскоши и ненужной блестящей мишуры.

– Антон, пойдем в баню, – зовет его, бывало, брат, художник Николай, весь измазанный краской.
– Пошел бы... да боюсь... вдруг, как последний раз, помнишь, встретим Сергиенко... Я уж оделся, выхожу, а он входит. Взял меня за пуговицу и с час что-то рассказывал. Вдруг опять встретим? А я люблю Сандуны...»
Вот такие бывали проблемы.

Прообраз «злоумышленника»

Разумеется, Антон Павлович очень любил не только Москву, но и Подмосковье. Там он частенько черпал материалы для своих рассказов. В частности, в Краскове зародился сюжет чеховского рассказа «Злоумышленник». И здесь опять-таки не обошлось без Гиляровского.

Антон Павлович гостил у Владимира Алексеевича, они ходили на ту самую Пехорку и встретили на берегу здешнего крестьянина Никиту Пантюхина по прозвищу Хромой. У Пантюхина была страшная язва на ноге, и он умащивал ее нюхательным табаком. Чехов – по образованию доктор – предложил Пантюхину какую-то мазь, но тот отказался.

Гиляровский писал: «Он ловил карасей и мазал илом свою ужасную ногу. Антон Павлович осмотрел ногу и прописал какую-то мазь; я ее привез, но Никита отказался употреблять лекарство и заявил: «Зря деньги не плати, а что мазь эта стоит – лучше мне отдавай деньгами либо табаку нюхательного купи: табак червяка в ноге ест».

Так вот, этот самый Никита рассказывал, как отвинчивал гайки на железной дороге и использовал их в качестве рыболовных грузил. Как его через те гайки водили к уряднику, но последствий, в том числе судебных, не было. Когда Чехов с Гиляровским стали объяснять Пантюхину, что гайки воровать нехорошо и, более того, опасно, он лишь отговаривался: «Нешто я все гайки-то отвинчиваю? В одном месте одну, в другом – другую... Нешто мы не понимаем, что льзя, что нельзя?»
Именно Пантюхин послужил прообразом Дениса Григорьева, главного героя «Злоумышленника».

Садовые диковинки из «Черного монаха»

Сами же Чеховы жили на даче в Мелихове – с 1892 по 1899 год. Антон Павлович то и дело восхищался: «Солнечная осень подарила неповторимые красочные дни с пронзительно голубым небом, под куполом которого золотистые кроны деревьев казались прозрачными. В легком ветре кружились желтые кленовые листья. Ажурным пунцовым кружевом прильнул к веранде дома дикий виноград… Погода изумительная. Цветут розы и астры, летят журавли, кричат перелетные щеглы и дрозды. Один восторг».

Антон Павлович лично занимался садоводством. Именно мелиховский сад – с редкими приукрасами – описан был Чеховым в «Черном монахе» как произведение садовода-любителя Песоцкого: «Около самого дома, во дворе и в фруктовом саду, который вместе с питомниками занимал десятин тридцать, было весело и жизнерадостно даже в дурную погоду. Таких удивительных роз, лилий, камелий, таких тюльпанов всевозможных цветов, начиная с ярко-белого и кончая черным как сажа, вообще такого богатства цветов, как у Песоцкого, Коврину не случалось видеть нигде в другом месте. Весна была еще только в начале, и самая настоящая роскошь цветников пряталась еще в теплицах, но уж и того, что цвело вдоль аллей и там и сям на клумбах, было достаточно, чтобы, гуляя по саду, почувствовать себя в царстве нежных красок, особенно в ранние часы, когда на каждом лепестке сверкала роса».

Чехов вообще обставлял свои владения со вкусом. Вкус его был весьма оригинален. Мария Павловна, сестра Антона Павловича, вспоминала: «А.П. купил колокол и водрузил его в усадьбе на высоком столбе. Звук колокола был слышен по радиусу верст шесть-семь».

Колокол оповещал об обеде.

Антон Павлович жил на широкую ногу. Очень любил гостей. Здесь появлялись Щепкина-Куперник, Гиляровский, Мусин-Пушкин, Немирович-Данченко, Левитан и многие другие. Один из частых посетителей – флейтист Александр Иваненко, прототип рассказа «Дядя Ваня» – обращался к Антону Павловичу в письмах: «Дорогой Царь Медынский! Мелиховский! Великий князь 2-го лесного участка, Сазонихи и всего грибного царства Антон Павлович!»

И признавался: «Люблю я Ваше Мелихово за его гладь, тишь и леса и за то, что отсутствуют там болота и лихорадки, соскучился я по нем, и было бы приятно пройтись к пруду, поглядеть Васей, Митей, верно, там теперь уже развелись Митяи и Митюхи. Хорошо бы пройтись по Бавыкинскому лесу знакомой просекой. Хорошо бы немного отдохнуть в деревне».
Подобные мечты часто сбывались.