«И спаржевая посадка кажется лесом»

В 1945 году, 70 лет назад, было принято решение о создании в Москве Главного ботанического сада. Он стал своего рода историческим наследником Аптекарского огорода, возникшего в Первопрестольной еще при Петре Первом. Эта статья посвящена огородам Московского региона.

Зарайский уголок

Современники называли известного скульптора Анну Семеновну Голубкину «огородницей». Она в основном проживала в своем старом доме в городе Зарайске и, помимо всего прочего, будучи дочерью огородника, занималась некими посадками. Впрочем, это слово больше означало ее изначальную принадлежность к низшим крестьянским слоям, нежели профессию. Поговаривают, что это прозвище придумал философ Василий Васильевич Розанов. Якобы он увидел работы Анны Семеновны и в изумлении произнес: «Если в Зарайске такие огородницы, то какого же ума должен быть зарайский городской голова!» Впрочем, точно этот факт не подтвержден.

Одна из подруг Голубкиной описала ее зарайское детство: «Поблизости от дома было много превосходной белой глины, поэтому будущий скульптор очень рано начала лепить из нее фигурки своих бесчисленных четвероногих друзей – кошек, собак, лошадок, обитавших на постоялом дворе… Анна любила взбираться на широкий парапет кремлевских стен. Отсюда через бойницы открывались необъятные степные просторы. По ним когда-то двигались на город несметные полчища диких кочевников… Ни Москва, ни Петербург, ни Париж не могли стереть у Голубкиной ее первых впечатлений от скудной родной природы».

Тем не менее в Париже Голубкина жила довольно долго, даже влюбилась там в одного малоизвестного французского скульптура. Но сердце его было жестким по отношению к зарайской «огороднице», от отчаяния она бросилась в Сену. Правда, не утонула.

В Зарайске она занималась и революционной работой. Голубкина отличалась недюжинной изобретательностью. Например, однажды к ней пришел революционер-курьер с листовками. А через минуту в дверь постучались жандармы. «Быстро раздевайтесь! Догола! Вы мой натурщик, я вас леплю», – моментально нашлась Голубкина. Обыск прошел без сучка и задоринки, ничего запрещенного найдено не было. Прощаясь, один из жандармов заметил: «Здоровый мужик, а каким непотребством на жизнь зарабатывает. Тьфу! Нет чтобы делом заняться».

Однако в 1907 году Анна Голубкина все же попала в Зарайскую тюрьму. Там она сразу же объявила голодовку. Начальник тюрьмы писал в донесении: «Со дня заключения она не принимала совершенно никакой пищи, кроме воды. Состояние ее было в высшей степени возбужденное… По отношению ко мне она вела себя дерзко, часто называя зверем».

Когда на суде ей стали задавать традиционные вопросы, скульптор ответила:
– Из дела суду отлично известно мое имя и сколько мне лет. Судить меня можете как хотите и за что хотите. Больше я ни на какие вопросы отвечать не буду.
«Огородница» была с характером.
Анна Семеновна Голубкина родилась в 1864 году в Зарайске. Здесь же в 1927 году и скончалась. В ее доме в наши дни работает музей.

У Харитонья в Огородниках

Недалеко от улицы Мясницкой в Москве есть переулок Огородная Слобода. Это неоднозначно сообщает о существовании в Первопрестольной столь специфического поселения. Приходская церковь слободчан – Харитона Исповедника в Огородниках – находилась на месте современного дома № 12 в Большом Харитоньевском переулке. Первый деревянный храм появился в 1620 году, а в 1654-м его переделали в камне. В 1826 году здесь венчался поэт Баратынский.

Храм был разрушен в 30-е годы XX века. На его месте выстроили типовое здание школы, а впоследствии туда перевели медицинское училище. Юрий Нагибин об этой замене писал: «Девятилетним мальчиком я сопровождал свою тетю, когда она ходила к частной портнихе, жившей во дворе церкви Харитония… Красная, раскидистая, словно с картины Юона, церковь так же прочно впечаталась в мою детскую душу, как и удививший меня женский манекен, стоявший в комнате у хромой портнихи. Почему-то вспоминается солнечный апрельский день, звездные купола на фоне синего неба, стаи галок вокруг них, весенний воздух, пахнущий свежевыстиранным бельем. Вместо церкви сейчас тут стоит унылое школьное здание, одним своим видом способное отвратить от учения».

Здесь в красных Юсуповских палатах жил в раннем детстве будущий поэт Пушкин, а напротив расположен был роскошный сад. Считается, что именно Юсуповскому саду посвящены пушкинские строки:

И часто я украдкой убегал
В великолепный мрак чужого сада,
Под свод искусственный порфирных скал.

Там нежила меня теней прохлада;
Я предавал мечтам свой юный ум,
И праздномыслить было мне отрада.
Любил я светлых вод и листьев шум,
И белые в тени дерев кумиры,
И в ликах их печать недвижных дум.

Писатель и историк Ю. Тынянов так его описывал: «Сад был великолепный. У Юсупова была татарская страсть к плющу, прохладе и фонтанам и любовь парижского жителя к правильным дорожкам, просекам и прудам. Из Венеции и Неаполя, где он долго был посланником, он привез старые статуи с обвислыми задами и почерневшими коленями. Будучи по-восточному скуп, он ничего не жалел для воображения. Так в Москве, у Харитонья в Огородниках, возник этот сад, пространством более чем на десятину.

Князь разрешал ходить по саду знакомым и людям, которым хотел выказать ласковость; неохотно и редко допускал детей. Конечно, без людей сад был бы в большей сохранности, но нет ничего печальнее для суеверного человека, чем пустынный сад. Знакомые князя, сами того не зная, оживляли пейзаж. Пораженный Западом москвич шел по версальской лестнице, о которой читал или слышал, и его московская походка менялась. Сторожевые статуи встречали его. Он шел вперед и начинал, увлекаемый мерными аллеями, кружить особою стройною походкой вокруг круглого пруда, настолько круглого, что даже самая вода казалась в ней выпуклой, и, опустясь через час все той же походкой к себе в Огородники, он некоторое время воображал себя прекрасным и только потом, заслышав: «Пироги! Пироги!», или повстречав знакомого, догадывался, что здесь что-то неладно, что Версаль не Версаль и он не француз. Сад был открыт для няньки Арины с барчуками.

Арина смело поднималась по лестнице и строго наблюдала, чтоб барчуки и барышня Ольга Сергеевна чего-нибудь не обронили или не поломали какой балясины. Вид у нее был озабоченный».
Среди «барчуков», ясное дело, выделялся Пушкин.
Впрочем, уже в XIX веке сад начал застраиваться.

Вокруг Сухаревки

Огородные пространные места были в районе Сухаревской площади – там, где в наши дни находится институт имени Склифосовского, где раньше стояла легендарная Сухарева башня. Осип Мандельштам писал в очерке «Сухаревка»: «Сухаревка не сразу начинается. Подступы ее широки и плавны, и постепенно втягивает буйный торг в свою свирепую воронку. Шершавеет мостовая, буграми и ухабами вскипает улица; видно, не терпится Сухаревке – уже раскидала свои манатки прямо на крупной мостовой: книжки веерами, игрушки, деревянные ложки – что полегче и в руках не горит. Пустяки, равнодушный товар...
На отлете базара сидят на бочках цирюльники; чисто и крепко бреют двужильных страстотерпцев. Табуретки, что каленые уголья – а не вскочишь, не убежишь.

Под самой Сухаревой башней, под башней-барыней, из нежного и розового кирпича, под башней-индюшкой, дородной, как сорокапятилетняя государыня, к чахлому деревцу привязана холмогорская корова. Когда строили башню, кончался огородный XVII век. Построил ее Петр с перепугу, увидев дурной сон, и на радостях, что все обошлось благополучно, вывел на огородной земле диковинную гражданскую постройку: не цейхгауз, не каланчу, а нечто сухопутное до мозга костей, где обучали морскому делу.
Сухаревка – земля огородная, ничего, что ее затянуло камнем, под ним чувствуется скупой и злой московский суглинок и торговля бьет из-под земли, как порождение самой почвы.
Дикое зрелище – базар в середине города: здесь могут разорвать человека за украденный пирог и будут швыряться им, как резиновой куклой; здесь люди – тесто, и хочешь не хочешь, будут тебя месить чьи-то жилистые руки».
Кажется, этот огородный дух дошел и до сегодняшнего времени.

На месте Центрального парка

На бывшем огороде расположено одно из популярных ныне мест проведения досуга – Центральный парк культуры и отдыха имени Горького. Иван Шмелёв писал в рассказе «Светлая страница»: «Как будто еще недавно было все это… Огороды с грядками сизой капусты, шумные стаи ворон, густой лесок спаржи… Да, когда имеешь вершков двадцать росту – и спаржевая посадка кажется лесом. В этих привольных местах мы с Васькой проводили очень хорошие часы, поедая столбунцы и стебельки горьковатой свербинки, благословляя судьбу, пославшую нам такую чудесную рощу, и где же?.. В городе!
Да, еще не так давно в Москве, бок о бок с громыхающей мостовой, существовало заманчивое тишиной и привольем царство. И мне, и Ваське казалось, что только вороны да мы и знаем прелести этого открытого нами уголка…

Проходя со стороны Замоскворечья к Крымскому мосту, я и теперь еще вижу по обе стороны улицы выкрашенные в красную краску перила. Они все те же, только стали как будто пониже. По левой стороне они еще выполняют свое назначение, охраняя зевак, особенно по ночам, ибо тротуар круто обрывается за ними, сбегает откос, и внизу тянутся огороды…

Мы пропадали в зарослях лопуха, крапивы и конского щавеля, разыскивая «просвирки» и сладкий дудочник. Вешним воскресным утром нежились мы среди золотого моря крупного одуванчика, во все щеки дуя в пискливые трубочки, которые Васька ловко умел мастерить из пустых стебельков. Следили, как воробьи путались в пушистых ветвях спаржи, как вороны и галочки разрывали мусорные кучи. Летними вечерами наблюдали мы с пугливым вниманием, как подозрительные фигуры сползали с откоса на огороды и что-то искали с фонариками на грядках. Васька уверял, что это жулики закапывают клад или отыскивают уже зарытый. Но скоро оказалось, что это мирные рыболовы собирают выползков, крупных червей, выбирающихся к ночи на грядки».

Сам Иван Шмелёв жил рядом и знал о тех местах не понаслышке.

Мелиховский сад

Как ни странно, увлеченным огородником был такой, казалось бы, до мозга костей городской человек, как писатель Антон Павлович Чехов. Чего только стоили его мелиховские угодья. Чехов писал приятелю Суворину: «Наши хозяйственные потуги увенчались полным успехом. Урожай основательный, и Мелихово, когда продадим хлеб, даст нам больше тысячи рублей. Огород блестящ. Огурцов целые горы, а капуста удивительная».

Именно мелиховский сад описан был Чеховым в «Черном монахе» в качестве шедевра, созданного садоводом-любителем Песоцким: «Около самого дома, во дворе и в фруктовом саду, который вместе с питомниками занимал десятин тридцать, было весело и жизнерадостно даже в дурную погоду. Таких удивительных роз, лилий, камелий, таких тюльпанов всевозможных цветов, начиная с ярко-белого и кончая черным как сажа, вообще такого богатства цветов, как у Песоцкого, Коврину не случалось видеть нигде в другом месте. Весна была еще только в начале, и самая настоящая роскошь цветников пряталась еще в теплицах, но уж и того, что цвело вдоль аллей и там и сям на клумбах, было достаточно, чтобы, гуляя по саду, почувствовать себя в царстве нежных красок, особенно в ранние часы, когда на каждом лепестке сверкала роса.

То, что было декоративною частью сада и что сам Песоцкий презрительно называл пустяками, производило на Коврина когда-то в детстве сказочное впечатление. Каких только тут не было причуд, изысканных уродств и издевательств над природой! Тут были шпалеры из фруктовых деревьев, груша, имевшая форму пирамидального тополя, шаровидные дубы и липы, зонт из яблони, арки, вензеля, канделябры и даже 1862 из слив – цифра, означавшая год, когда Песоцкий впервые занялся садоводством. Попадались тут и красивые стройные деревца с прямыми и крепкими, как у пальм, стволами, и, только пристально всмотревшись, можно было узнать в этих деревцах крыжовник или смородину».

В действительности автором этого бесподобного творения был сам писатель.