Архитектор интриги

В конце мая 1785 года (230 лет назад) в Москве произошло очередное знаковое архитектурное событие. Правда, о том, что оно станет знаковым, никто в то время даже не догадывался. Напротив Кремля, на холме, был заложен дом Пашкова. В современном краеведческом сознании этот архитектурный шедевр в первую очередь связан не с дряхлым вельможей Пашковым, даже не с крупнейшей библиотекой страны, а с автором дома – архитектором Василием Баженовым. Авторство Василия Ивановича документально не доказано. Но это обстоятельство лишь усиливает интригу. Тем более что авторство почти всех его построек под вопросом – так уж сложилась их судьба…

Жизнь Василия Баженова была трагичной, романтичной и загадочной. Будучи любимчиком Екатерины Великой, он был удостоен двух величайших проектов – это царская усадьба в Царицыне и фундаментальная реконструкция Московского Кремля. Но архитектор имел неосторожность связаться с масонами, которых Екатерина сильно опасалась. В результате Баженов впал в немилость и был отстранен от столь статусных проектов.

Правда, судя по отзывам современников, Баженов вовсе не был разочаровавшимся в жизни неудачником, даже наоборот. В частности, Прокофий Демидов, когда выбирал себе архитектора для постройки дворца, сетовал: «Я без шутки спятился... Здесь архитекторов очень мало; которые есть, все у дел... Бывало, найдешь, а ныне негде взять. Бланк отолстел и одряхлел: найму получает 5000 рублей в год. Баженов анбициозен; хорош, да черта в нем – целуй, лижи, улаживай, как в бане пар».

Что поделать – жизнь всегда оказывается многообразнее любой красивой схемы.


1 На крыше библиотеки

Как мы уже говорили, авторство самой известной из сохранившихся баженовских построек находится под вопросом. То ли Баженов, то ли все- таки Казаков. Одна эпоха, одни архитектурные моды. К тому же второй был учеником первого. Трудно судить окончательно. Архивы же сгорели в 1812 году.

Иностранный путешественник И. Рихтер так описывал эту постройку: «Два входа ведут в дом. По ним вы достигаете верхних помещений и входите на пространную вышку в куполе дома, откуда открывается прелестнейший вид на всю Москву. Внизу два каменных бассейна, посреди которых находится фонтан… Сад, как и пруд, кишит иноземными редкими птицами. Китайские гуси, разных пород попугаи, белые и пестрые павлины живут здесь на свободе или висят в дорогих клетках. Ради этих диковинок и прекрасного вида по воскресеньям и праздникам собирается здесь множество народа».

Особой славой пользовалась крыша дома. С нее открывалась прекраснейшая панорама на город. Сюда неоднократно водили высокопоставленных московских гостей. В частности, в 1818 году здесь побывал прусский король Фридрих Вильгельм III. Генерал П. Киселев вспоминал: «Я провел их на Пашкову вышку – бельведер – в доме на Моховой, принадлежавшем тогда Пашкову, а ныне занимаемом Румянцевским музеем. Только что мы вылезли туда и окинули взглядом этот ряд погорелых улиц и домов, как, к величайшему моему удивлению, старый король, этот деревянный человек, как его называли, стал на колени, приказав и сыновьям сделать то же. Отдав Москве три земных поклона, он со слезами на глазах несколько раз повторил: «Вот она, наша спасительница!»

Впоследствии Булгаков приведет на эту крышу героев романа «Мастер и Маргарита» – попрощаться с Москвой.

Правда, в скором времени этот шедевр пришел в упадок. Путеводитель по Москве 1833 года сообщал: «Почтенный читатель! Не спешите ныне к сему дому, если не хотите, чтобы сердце ваше страдало: вы увидите тот же дом, тот же сад, но все в самом жалком состоянии. Огромный четырехэтажный дом, образец прекраснейшей архитектуры, а ныне только что не развалины, окошки забиты досками, сад порос мохом и густой травою».

А в середине позапрошлого столетия князь В. Голицын писал: «Еще с лета 1861 года здание начали приспосабливать под музей; после нескольких ремонтов в нем постепенно были произведены большие переделки. Отдельные помещения превращены в залы, устроены каменные своды, деревянные перекрытия заменены железными, голландское отопление духовым (позже пароводяным)».
Во дворец из Петербурга переехала коллекция Румянцева, что и определило его дальнейшую судьбу.


2 Дом актера

Баженов был автором бывшего Дома актера, что некогда украшал дом на углу Тверской улицы и Страстного бульвара. Правда, на памяти наших современников – его более поздняя инкарнация, возникшая в 1930-е годы. А в 1990-м дом и вовсе сгорел.

Впрочем, как и в подавляющем большинстве случаев, авторство Баженова здесь тоже не доказано.

Дом актера появился здесь в 1936 году. До этого в этом здании размещались обычные меблированные комнаты, которые жили своей жизнью, подчас весьма оригинальной. В частности, в 1899 году газета «Московский листок» сообщала: «4 октября к рижскому гражданину Луи Кенигу, проживающему в меблированных комнатах Славновой, в доме Чиховых на Страстном бульваре, пришли двое гостей – крестьянин Рыболовский и мещанин Гмызин. После угощения их водкою Кениг вспомнил, что после недавнего визита Рыболовского у него пропал бинокль. Не проронив ни слова, Кениг тихонько запер гостей на замок, а сам побежал в полицию с заявлением, что он поймал вора. По прошествии некоторого времени гости, обнаружив, что они заперты, пришли в ярость и подняли такой шум, что коридорный поспешил отпереть дверь. В меблированных комнатах произошел переполох. По настоянию жильцов за шум, произведенный гостями, последних отправили в участок, где дело и разъяснилось».

Кстати, еще до революции в доме открыли кафе «Пушкин» – из-за близости к памятнику. Но московская интеллигенция горячо возмутилась подобным кощунством, поэтому кафе переименовали в «Спорт».


3 Училище живописцев

Баженову также приписывается дом Юшкова (Мясницкая улица, 21), построенный в 1793 году. И снова не обошлось без серьезных сомнений. Впрочем, в историю Москвы этот дворец вошел как здание Училища живописи, ваяния и зодчества.

Владимир Гиляровский так писал об этом учреждении: «Воспитание в детстве было получить негде, а образования Училище живописи не давало, программа общеобразовательных предметов была слаба, да и смотрели на образование, как на пустяки, были уверены, что художнику нужна только кисть, а образование – вещь второстепенная».

Выпадал из этого прискорбнейшего ряда разве что историк Василий Ключевский. Константин Юон вспоминал: «В Московском училище живописи, ваяния и зодчества в годы моего учения были организованы лекции, которые читали профессора Московского университета. Особой популярностью у студенчества пользовался профессор русской истории В.О. Ключевский. В лектории обычно не хватало мест для всех желающих его послушать, так как присутствовали не только учащиеся, но и весь преподавательский состав. Сам Ключевский однажды сказал, что ни одна аудитория не удовлетворяла его так глубоко, как слушатели Московского училища живописи, ваяния и зодчества. Ключевский читал живо и содержательно, он умел доходчиво, образно осветить исторические события и факты из прошлой и современной жизни русского народа. Его проникновенные слова западали в душу, будили воображение и вызывали патриотические чувства».

После революции 1917 года училище было преобразовано во ВХУТЕМАС (Высшие художественно-технические мастерские). Это место сразу же стало обиталищем для всевозможных экзотических людей. В. Катаев, в частности, писал о Велимире Хлебникове: «Здесь же в нетопленой комнате существовал как некое допотопное животное – мамонт! – великий поэт, председатель земного шара, будетлянин, странный гибрид панславизма и Октябрьской революции, писавший гениальные поэмы на малопонятном древнерусском языке, на клочках бумаги, которые без всякого порядка засовывал в наволочку, а если иногда выходил из дома, то нес с собой эту наволочку, набитую стихами, прижимая ее к груди.

Вечно голодный, но не ощущающий голода, окруженный такими же, как он сам, нищими поклонниками, прозелитами, он жил в своей запущенной комнате».

А Владимир Дейнека вспоминал: «В те годы Высшие художественные мастерские были очень своеобразным явлением. Их наполняла молодежь в полувоенной форме, съехавшаяся с фронтов, пришедшая во ВХУТЕМАС прямо из теплушек. Это были люди без художественных традиций, настроенные против академической и старой живописи. Народ бывалый, современный по складу мышления и жадно тянущийся к учебе».

Правда, в скором времени жизнь вновь вошла в цивилизованное русло.


4 Старая консерватория

Приписывается Баженову и старое – до переделки 1894 года – здание консерватории на Большой Никитской. Строили его для екатерининской сподвижницы княгини Екатерины Дашковой.

Вот как выглядела комната одной из обитательниц: «Дом княгини – настоящий дворец, но он еще не достроен. Хочу проводить вас к себе в уголок, об устройстве которого так позаботилась моя дорогая и любимая княгиня. Вы входите в переднюю, где обычно сидит красивый мальчик, которого княгиня называет моим слугой... Затем вы вступаете в залу – прекрасно обставленную, с великолепным большим зеркалом. Дверь слева ведет в мою комнату, в ней фортепиано, очень изящное бюро, на котором в полном порядке разместились письменные принадлежности. Над бюро висит портрет княгини, под зеркалом такого же размера, что в зале, стоит инкрустированный, с мраморной крышкой комод. Железная кровать скрыта от всеобщего обозрения ширмой, которая делит комнату на две части».

Своеобразны были и приемы, которые устраивала здесь хозяйка: «Вообще же манера приема гостей довольно церемонна. Представьте: в глубине гостиной на красном сафьяновом диване сидит княгиня. С противоположного конца комнаты входят гости – князья, графы, графини. Все они – обладатели бриллиантовых темляков, различных орденов первой, второй и третьей степени, алых, голубых и других лент. Они приветствуют друг друга, а затем рассаживаются и беседуют. Ни ярко горящего камина, вкруг которого собираются замерзшие, ни карточного стола, этого прибежища скучающих одиночек и забавы игроков, ни диванчиков у окон или уголков, где кто-то флиртует. Все общество сосредоточивается в одном месте, и, к моему вящему удивлению, каждое произнесенное слово явственно слышно всем. Но не воображайте, что разговор касается Пунических войн или коллекций мелодично звучащего стекла. Нет. Здесь рождаются тонкая лесть и легкое злословие. Даже то немногое, что я успела увидеть, позволяет утверждать: 40 человек из светского общества в 40 различных домах говорят и делают приблизительно одно и то же, только одни – скучно, другие – интересно. Во всяком случае, человеческий характер формируется здесь в более узком кругу, чем в остальном мире».

Об авторстве же зодчего Баженова мы знаем только из письма Семена Воронцова (брата Е. Дашковой) к своему сыну Михаилу: «Граф Ростопчин сказал мне, что, по его мнению, дом в Слободе предпочтительнее, нежели дом на Никитской; что у дома в Слободе более красивый фасад – в нем нет особых претензий, но он отличается скромной и достойной красотой. Я верю ему, так как мой брат, несомненно, предоставил Гваренги выбор архитектурного ордера, не стесняя его в дальнейшем, тогда как моя покойная сестра считала, что обладает вкусом в изящных искусствах, была весьма своевольной и, несомненно, стесняла Баженова, своего архитектора, навязывая ему свои идеи и не заботясь о том, соответствовали ли они замыслам этого зодчего».

Словом, снова неопределенная история.

5 Колокольня и трапезная церкви «Всех скорбящих Радость»

Не чурался господин Баженов культовых построек. В частности, он считается автором колокольни и трапезной церкви иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость» на Большой Ордынке, построенных в 1791 году.

Храм этот считался европейским и по архитектуре, и по церковному убранству. Вера Харузина писала в мемуарах: «Мы тогда не понимали, не чувствовали еще утешительности теплящейся перед иконой свечки – взгляд мой скользит, насколько это может быть сочтено уместным, по иконам. Их, в сущности, нет почти в этом храме. Тех безвкусных изображений, которыми церковь увешана теперь, тогда не было. На четырехугольных колоннах висели картины, писанные «итальянской» манерой... И я холодно и ожесточенно гляжу на нежную Мадонну, склонившуюся над Младенцем, критически говорю себе, что Моисей, спускающийся с горы Синай со скрижалями в руках, должен быть иной. Холодом веяло от этой картины, а лучи, испускаемые лицом Моисея, напоминали опять-таки рога и, признаюсь, безотчетно пугали. Разве это был тот Моисей, который таким милым ребенком лежал в корзиночке в камышах, такой миленький, что невольно хотелось бы быть дочерью фараона».

Масону Василию Баженову подобное, вероятно, понравилось бы.