Благотворительность Мавра

13 апреля в России традиционно отмечался День мецената и благотворителя. Тема московского меценатства воистину неисчерпаема и щедра на всевозможные истории – вспомним самые увлекательные из них.



1 «Давить как клопов»

Одним из колоритнейших московских персонажей был коллекционер Сергей Щукин. Андрей Белый на-
зывал его Мавром и вспоминал о нем в таких словах: «Мавр» – твердеющий, чернобородый, но седоволосый, напучивший губы кровавые, Щукин: с виду любезен, на первый взгляд – неглуп, разговорчив; в общении даже прост, даже... афористичен:
– Сезанн, – это кк... кк... кк... корочка черного хлеба... пп... после... мм-ороженого.
Тут же:
– Дд... дд... дд... дд-авить: конкурентов.
Давя, как клопов, их, кидал в Персию ситцы свои, переходил он в разговоре от ее... Сезанна к... вв... вв... вв... Ван Гогу; натура «широкая», говорят, что картину Матисса, выписанную им себе, сам же он у себя подмалевал (и Матисс-де сделал вид, что этого не заметил); цветисто рассказывал он, как на ослах ездил он на Синай, как стоял перед Сфинксом, в гг... гг... гг... глаза божеству заглянув».
Мавр слыл оригиналом.
Белый же вывел его эпизодом в романе «Москва» – под фамилией Пукина: «Закучились щеголи в длинных цветных пиджаках, с перехватами, – бритые, чистые, перемудряющие друг друга приемом подделаться к даме, к купцу, к миллионеру, к Мандро, к Миндалянской и к Пукину, от мановения пальца которого взвеивались репутации, точно ракеты под небо, не только в Москве, но и в Париже: он, взвеив Матисса до гения, выписал «гения» в пукинский дом, делал ванну ему из пенящегося редерера и рыбой расстроил желудок; и в это же время рассказывал всем:
– Пп… пп… пп… проживает Матисс у меня: зажился; пп… пп… пп… просто даже не знаю, кк… кк… как спровадить.
Спровадивши, из озорства, он, не бравший в течение жизни своей в руку кисть, подмалевывал в доме своем самый главный Матиссов шедеврик «Гризетку в кровавом».
Его облепили: пред ним щегольнуть анекдотиком, покрасоваться фигурками и вольноплясом словес: декаденты, доценты, эстеты, поэты; недавно еще Пукин куш отвалил на создание «Психологического института».
Дом его, однако, был открытым. Вечера с концертами были обычным делом. На одном из таких вечеров побывала Маргарита Сабашникова, супруга художника и стихотворца Волошина. Писала: «Вчера вечером мы... пошли к Щукиным осматривать их коллекцию картин. Я увидала Руанские соборы Моне, его море и другие вещи... Brangwin'a... Renoir'a, Degas'a, Cotett, Carruier'a, Wistler'a и, наконец, самого Puvis de Chavann'a его Pauvre pecher.
Хозяин был вежлив, зажигал то одну, то другую люстру и объяснял достоинство своих картин... Взоры с радостью останавливались на стенах, и сердце содрогалось, как будто здесь торжествовала правда... До 11 часов он показывал нам рисунки...
Странное чувство, смешанное чувство... Меня под конец трясла лихорадка. Столько новых впечатлений. Сам дом интересен, ему двести лет, обстановка старая, сделана мастером, отделывавшим Версальский дворец. Я забыла, что я в Москве, и удивилась, когда вышла в грязный от оттепели Знаменский переулок. Импрессионисты, которых я видела у С.И. Щукина, вошли в мою голову и стали в ней колом; я больше не могу игнорировать их задачи, не видеть того, что увидели они».
Особенно же поражал электрический свет. Художник В.В. Переплетчиков рассказывал: «Хозяин нажал электрическую кнопку – и зал осветился ярким светом. Моментально из темноты выступили картины.
– Вот Моне, – говорит Сергей Иванович Щукин. – Вы посмотрите, живой.
В картине при электрическом свете на расстоянии совсем не чувствуешь красок, кажется, что утром смотришь в окно где-нибудь в Нормандии, роса еще не высохла, а день будет жаркий.
– Посмотрите на Похитонова, он совсем черный рядом с Моне, его надо отсюда убрать. Вот Дегас, жокей, танцовщицы, а вот Симон... Пойдемте в столовую, там у меня Пюви де Шаванн».
А художник Сергей Виноградов рассказывал, как Щукин фраппировал своих коллег по лабазу: «На пятничных его обедах помимо людей искусства были и люди от коммерции. Люди эти возмущались действиями Щукина, покупавшего «такие ужасы». Они запальчиво это высказывали, и видно было, как Сергей Иванович наслаждался этим, а нам было забавно наблюдать. Надо сказать, что людей от коммерции особенно волновали еще и огромные деньги, которые Щукин платил за картины эти странные.
А за обедом во главе стола сидела очень красивая Лидия Григорьевна, взятая в жены из Харькова, из рода Корнеевых, так что у нее чувствовался немного южный малороссийский говорок – не московский. Кажется, она была равнодушной к неуемной страсти Сергея Ивановича к картинам».
Щукин, кстати, заказал Матиссу роспись своей лестницы. Тот на радостях раздавал парижской прессе интервью: «Я буду декорировать лестницу. В ней три марша. Я представляю себе входящего посетителя. Перед ним открывается следующий этаж. Ему нужно придать сил и дать чувство облегчения. Мое первое панно представляет танец, хоровод, кружащийся на вершине холма. На третьем этаже мы уже внутри дома; в атмосфере его тишины я вижу музыкальную сцену с внимательными слушателями. Наконец, на последнем этаже – полный покой – и я напишу сцену отдыха, людей, растянувшихся на траве, погруженных в грезы и созерцание».
Увы, художник не учел, что в России и во Франции этажи считаются немножечко по-разному. В Щукинском особняке их оказалось меньше, чем предполагал Матисс. Часть работы была сделана впустую.


2 Мясницкий Медичи

Пользовался странной славой и Козьма Терентьевич Солдатенков, проживавший в своем особняке на Мясницкой, 37. Дочь Павла Третьякова, Вера, так его описывала: «Он всегда летом ходил в сером сюртуке, в серой накидке и серой фетровой шляпе с большими полями. Он был небольшого роста, плотный, широкий, с некрасивым, но умным, выразительным лицом... Носил небольшую бородку и довольно длинные волосы, зачесанные назад. В нем чувствовалась большая сила, физическая и душевная, нередко встречающаяся у русских старообрядцев».
Да, как и многие московские купцы, Козьма Терентьевич придерживался старообрядчества и даже оборудовал в своем особняке молельню, в которой сам же и служил.
Иван Тургенев вывел Солдатенкова в романе «Новь» под именем купца Голушкина: «Это был человек лет сорока, довольно тучный и некрасивый, рябой, с небольшими свиными глазками. Говорил он очень поспешно и как бы путаясь в словах; размахивал руками, ногами семенил, похохатывал... вообще производил впечатление парня дурковатого, избалованного и крайне самолюбивого. Сам он почитал себя человеком образованным, потому что одевался по-немецки и жил хотя грязненько, да открыто, знался с людьми богатыми – и в театр ездил, и протежировал каскадных актрис, с которыми изъяснялся на каком-то необычайном, якобы французском языке».
Да, при всем своем старообрядчестве Козьма Терентьевич вполне открыто держал в своем особняке француженку Клеманс, с которой сожительствовал без брака.
В кругах богемы было принято относиться к Солдатенкову несколько иронично. Однако специалисты высоко оценивали его роль. А.П. Бахрушин, в частности, писал: «Дом его – музей, в котором я был один раз, что считаю за честь и удовольствие, как и посещение Третьяковской галереи».
И он в своей оценке был не одинок.

3 Очаг символизма

Своеобразным меценатом был Сергей Александрович Поляков. Он материально поддерживал знаменитое издательство символистов «Скорпион», которым руководил Валерий Брюсов. Причем не только поддерживал, а давал «скорпионам» возможность базироваться в модной и дорогой гостинице «Метрополь», не отказывая там себе в человеческих радостях. В частности, в посещении бара.
Роль «Скорпиона» в то время была колоссальная. Одна из участниц той богемной жизни вспоминала: «Молодые поэты поднимались по лестнице гостиницы «Метрополь» с затаенным сердцебиением. Здесь решалась их судьба – иногда навсегда, здесь производилась строжайшая беспристрастная оценка их дарования, знаний, возможностей, сил. Здесь они становились перед мэтром, облаченным властью решать, судить, приговаривать».
А поэт Сергей Кречетов писал о «скорпионских» собраниях:

Собирались они по вторникам,
Мудро глаголя.
Затевали погромы с дворником
Из «Метрополя»…
Так трогательно по вторникам,
В согласии вкусов,
Сочетался со старшим дворником
Валерий Брюсов.

Вот такая была демократия.


4 Только иностранцы

Своеобразным меценатом был Дмитрий Петрович Боткин, проживавший на Покровке в доме № 27. Боткинскую галерею посещал Лев Толстой. А предприниматель и коллекционер Павел Бурышкин писал: «Про Боткиных можно сказать, как и про Бахрушиных, что коллекционерство было у них в крови. Почти каждый из братьев что-нибудь собирал... Коллекционером был и Дмитрий Петрович. Он был женат на Софии Сергеевне Мазуриной и жил в своем доме на Покровке. Там же помещалась и его прекрасная коллекция картин иностранных художников, собранная им в течение многих лет... Он был близким другом П.М. Третьякова, помогал ему в его собирательстве, участвуя даже в покупке некоторых картин, но сам произведений русских художников не собирал».
Описание же этой галереи оставил писатель, драматург и журналист П.Д. Боборыкин: «Дом снаружи не особенно архитектурен, подъезд под воротами. Но стоит вам войти в сени, чтобы увидеть художественные вкусы хозяина... Картины помещаются в трех комнатах: двух салонах и кабинете хозяина, несколькими ступенями выше остального помещения. Оба салона по самой отделке своей стоят уже художественного интереса, в особенности второй, с обоями времен Директории. Первый салон больше и отделан в более строгом стиле...
В сенях вы найдете прекрасную изразцовую печку. На лестнице скульптурная группа, сама лестница обита ценными гобеленами. Первая комната, приемная, уставлена старыми немецкими и венецианскими вещами из резного дерева. Тут знаток проведет добрый час, рассматривая и любуясь этой небольшой коллекцией, с таким вкусом обставляющей комнату».

5 Король репортеров

Мало кто об этом знает, но своего рода меценатством занимался и Владимир Гиляровский. Правда, он предпочитал об этом не распространяться. Художник А.?Герасимов писал в своих воспоминаниях: «Однажды я пришел к В.А.?Гиляровскому домой в Столешников переулок. Проходя по коридору в кабинет к Владимиру Алексеевичу, увидел довольно много небольших картин, приставленных к стене. Повернув одну из них, я увидел этюд, разглядывая следующие, я все больше и больше удивлялся. Этюды были один другого слабее. «Смотришь?» – спросил Владимир Алексеевич, открывая дверь комнаты. Недоумение мое было настолько велико, что, забыв все на свете, я ответил ему вопросом:
– Кто же это, Владимир Алексеевич, дарит вам?
– Никто, сам покупаю, – ответил он.
– Сами? – удивился я. – А зачем? Работы слабые.
– Эх ты, голова садовая! Хорошие-то всякий купит, а ты вот слабые купи.
– Да зачем они вам, слабые-то? – не унимался я.
– А затем, что так денег дать вашему брату, художнику, нельзя, обидится, а купить этюд – дело другое. И хлеб есть, и дух поднят. Раз покупают, скажет он себе, значит, нравится, значит, умею я работать. Глядишь, больше стал трудиться, повеселел, и впрямь дело пошло лучше. Понял?»
И уж, конечно, он ни разу не отказывал протянуть руку помощи страдающему живописцу. Сам Гиляровский вспоминал, как принимал в гостях Алексея Саврасова – спившегося, опустившегося: «Я отпер дверь и через пустую прихожую мимо кухни провел его к себе, усадил на диван, а сам пошел в чулан, достал валенки-боты. По пути забежал к жене и, коротко сказав о госте, попросил приготовить поесть.
Принес, дал ему теплые носки и заставил переобуться.
Он долго противился, а когда надел, сказал:
– Вот хорошо, а то ноги заколели!
Встал, закозырился, лицо посвежело, глаза улыбались.
– Ишь ты, теперь хоть куда. Штаны-то еще новые... – и снова сел.
В это время вошла жена – он страшно сконфузился, но только на минуту.
– Алексей Кондратьевич, пойдемте закусить, – пригласила она.
С трудом, дрожащей рукой он поднял стаканчик и как-то медленно втянул в себя его содержимое. А я ему приготовил на ломтике хлеба кусок тертой с сыром селедки в уксусе и с зеленым луком. И прямо в рот сунул:
– Закусывай – трезвиловка!
Он съел и повеселел:
– Вот так закуска!..
А жена тем временем другой такой же бутерброд приготовила.
– Не разберу, что такое, а вкусно, – похвалил он.
После второго стаканчика старик помолодел, оживился и даже два биточка съел – аппетит явился после «трезвиловки».
И ни слова упрека – как, собственно, и полагается у меценатов.