«За последние 10 лет я дерзнул только один раз»

«Пока у нас нет места проведения»

— Где в 2027 году пройдет «Движение»?
По состоянию на эту секунду у нас нет места проведения. Те площадки, где событие можно провести, дают такую цену, при которой мероприятие, может быть, и можно было бы организовать, но это бессмысленно и авантюрно. А места, где проводить нельзя, дали бы более комфортные финансовые условия — но, помимо расходов, должны быть еще и адекватные доходы. Поэтому пока ответа у меня нет.

— Города-варианты можете назвать? Есть ли в списке, например, Тюмень, Нижний Новгород?
Города — это секрет. В любом случае это города, которые находятся в логистической доступности для большинства регионов страны. Тюмени в этом списке нет. Нижнего Новгорода, к сожалению, тоже, хотя там можно было бы сделать классное мероприятие. Москву рассматриваем — более чем.

— В чем сейчас основная сложность?
«Движение» — это богатое мероприятие. И любой ивент-холл или группа отелей, когда слышат, что у них может пройти «Движение», автоматически повышают стоимость. Но помимо того, что мы достаточно успешное мероприятие, мы еще и не идиоты. Можно согласиться на такие условия — и это станет твоим последним «Движением». Мы же понимаем, что доходы следующего года у нашего бизнеса будут кратно меньшими, чем в предыдущем. Поэтому к расходам нужно относиться соответствующим образом.

— Какой у вас бюджет?
Мы идем с пессимистичным планом, снизив потенциальную доходность примерно в два — два с половиной раза относительно лучших времен. Речь именно о выручке. Я считаю, что это адекватно тому, что происходит на рынке первичной недвижимости.

— «Движение» в Сочи прекратило свою историю?
Нет конечно, ни в коем случае. Мы рассматриваем другие города, но пока это выглядит как временная мера. Могло бы быть два «Движения» — в Сочи и в Москве? Я считаю, могло бы. В Сочи находится душа «Движения», там оно появилось, и исходный код именно там. Горный воздух, речка — это часть атмосферы. Некоторые мероприятия неразделимы с теми местами, где они проходят, как Burning Man посреди пустыни. Если он пройдет не посреди пустыни — разве это будет Burning Man?

— А в 2027 году вы где хотите провести?
Я хочу в Сочи, конечно. А где сможем — мы сейчас в стадии поиска ответа на этот вопрос. Мне казалось, что ответ у меня есть еще вчера, но сегодня мы получили условие — и поняли, что варианта нет. Мы обнулялись уже несколько раз.

— «Движение» раздвоится?
Нет, Боливар не выдержит двоих. Боливар — это сложный год и сложный рынок недвижимости. Он не выдержит два «Движения»: двойные командировочные расходы, двойные билетные расходы, двойное право на обучение и веселье одновременно. Две яркие четырехдневные жизни. Люди рынка недвижимости морально себе этого не могут позволить. Да и финансово. В 2027 году у нас пройдет одно основное «Движение». И где оно будет — это пока вопрос.

— Вы рассматриваете вариант, что «Движения» вообще не будет?
Конечно. Цель абсолютно любого достойного бренда в текущей реальности — не процветать и не развиваться, а выжить. Давайте называть вещи своими именами. Времена непростые. Адекватность в суждениях сейчас эквивалентна стоимости жизни. У вас может быть компания, может не быть. Поэтому мы рассматриваем вариант непроведения при условии, что проведение будет чревато очень большими рисками банкротства.

— Как на вас повлияло «Движение» 2026 года?
Удивительным образом подавляющее большинство добралось — более 90%. Конечно, это была безумная морально-психологическая нагрузка. Ночами не спали, превратились просто в диспетчерскую: безостановочно меняли билеты, проживание, перестраивали программу, лепили ее из тех спикеров, которые есть. Мы очень рискнули: у нас было очень много вариантов по уменьшению программы и оптимизации, и нам бы никто слова плохого не сказал. 

Но мы везде принимали решения в пользу участников. У нас были музыкальные хедлайнеры, которые предлагали не лететь, — мы бы получили серьезную экономию, но всякий раз принимали решение, что мы действуем, как будто ничего не происходит. Благодаря этому все прошло очень хорошо. Могло быть лучше, но могло быть и в сто раз хуже.

— В материальном плане «Движение» 2026 года удалось?
Да, абсолютно. Расходная часть безумная — в силу высокой инфляции, высокой себестоимости, огромных налоговых издержек. Но это все не так важно. Самое главное — мы провелись, у рынка есть этот ивент, он признанный, и мы его статус поддержали. Почти на все ивенты рынка недвижимости мы приходим в этом году и грустим, потому что они не те. А «Движение» было единственным ивентом, который был тем самым. Несмотря ни на что.

— Какая у вас расходная часть была в 2026 году?
Где-то чуть больше миллиарда, если я не ошибаюсь.

— А доходность?
Я не люблю говорить о доходности. Наша доходная часть выше расходной. Но мы не все доходы до сих пор получили. Находимся ли мы с точки зрения бюджета движения денежных средств в плюсе? Нет, мы до сих пор в минусе. Можем ли мы их не получить? Можем. Может ли быть такое, что проценты по кредитам перекроют нашу потенциальную доходность? Тоже может быть. Поэтому это очень сложный ответ на очень простой вопрос. Так что о доходах я говорить не люблю. Это не просто формула вычитания, как многим кажется.

— Кто вам задолжал?
Можете пересмотреть те логотипы, которые были представлены, и предположить, что кто-то из этих компаний — и она не одна, не две, не три. Я, как бизнесмен, не могу отнестись без понимания к ситуациям, в которых они находятся. Это очень сложная материя. Когда вы спрашиваете, какие риски, — мало того что мы не можем себе позволить высокой расходной части, мы не можем себе позволить еще и рисковой доходной. Если кто-то говорит: «Мы заплатим после мероприятия», — «после» это такая штука, которая не до какой-то даты. Это континуум, бесконечность, может никогда.

«Я понимаю, что мог бы быть на их месте»

— Были какие-то негативные события на «Движении» 2026 года, которые тяжело на вас повлияли?
Я, наверное, все-таки это проговорю: негативные пиар-истории, которые происходили на сцене, я лично воспринял очень болезненно.

— Вы про Михаила Гольдберга?
Там было несколько историй, и я не готов какую-либо из них выбрать. Потому что в каждой были люди, которые пострадали. Я это воспринимаю очень болезненно — чисто по-человечески и корпоративно. Представляете, есть человек, который оказывается жертвой невероятной информационной кампании, перетекающей в лавину, которую невозможно остановить. 

Я это болезненно воспринимал и воспринимаю по сей день, до сих пор не отошел от некоторых вещей. Я сам на сцене «Движения» как спикер говорил достаточно прямолинейные, неосторожные вещи. И я понимаю, что мог бы быть на их месте. Мне просто повезло, что ни у кого не была включена камера, когда говорил именно я.

— Вас же не могут уволить.
Меня могут отменить. Мои слова могут кого-то задеть.

— Как вы отнеслись к этой истории, к увольнению Гольдберга?
Мы — событие профессионалов. Самое важное, что у меня и у моего проекта есть, — это взаимоотношения с разными игроками рынка, с людьми, с компаниями. Это влияет на отношение к мероприятию, влияет на повышенную осторожность, влияет на отношение ко мне. На нескольких форумах происходили неосторожные высказывания, события на сцене, вплоть до технических огрехов. Когда что-то идет не по плану и еще есть люди, которые страдают, — я до безумия переживаю. Мы думаем, что это изолированные люди на сцене, но у них есть семьи, родители. Я как отец это именно так воспринимаю. 

Если говорить о Михаиле, то, как я помню, он вроде вообще не должен был быть на сцене в тот день, но спикеры не прилетели, а он поддержал ивент, выручил, ну а дальше уже все было как было, и оттого мне еще грустнее. 

Вообще я испытываю большую неловкость перед «ДОМ.РФ», лично перед Виталием Леонтьевичем и его командой. Много лет мы выстраивали наши отношения. Помню, как в 2022 году впервые подошел к нему на ПМЭФ, рассказал о форуме, пригласил приехать. Он очень лояльно отреагировал и наше сотрудничество развивалось, было полезно для обеих сторон. Нас можно назвать настоящими партнерами. И подобные ситуации, конечно, ухудшают наши взаимоотношения.

— В журналистской тусовке обсуждалась история, что часть организаторов радовалась охватам, которые рванули. Что думаете об этом?
Покажите мне такого человека — и мы уволим. У нас была команда не комментировать это. Найдите мне хоть один комментарий негативных пиар-историй от меня. Если ты радуешься, ты как бы развиваешь это. А мы работали над тем, чтобы публикации исчезали. По-товарищески просили журналистов убрать.

— Также были ярким эпизодом слова основателя «Точно» Николая Амосова о потребительском терроризме.
Это вообще моя очень личная история. Во-первых, это мой друг и партнер. Во-вторых, он просто повторял слова, которые уже до этого три спикера сказали на сцене. Он был человеком, которому очень не повезло. Просто именно на нем была включена камера, и именно его слова были выложены в интернет.

— Но он же сказал это своим ртом.
Я вам говорю: до этого три других человека сказали примерно эти слова, просто камера их не выхватила. Если вас столько раз вывести на сцену, сколько раз выходил он, если я начну подкарауливать, что вы не то скажете, имея несколько сотен миллиардов кредитного бремени, — я вас уверяю, нам будет за что вас наказать, за что зацепиться. Надо понимать, что это за человек на сцене. Это человек, который строит десятки тысяч квартир, на нем огромная нагрузка. И он ошибся. Ошибся в словах. И эти слова еще и были вырваны из контекста.

— Вы не думали о закрытии проекта в такие минуты?
Нет. Просто я очень грустил. Были другие выступления за эти семь лет, которые оборачивались последствиями, просто они были не со столь широкой оглаской. Когда ты идешь на сцену, ты должен понимать, что ты уже не так, что ты можешь на «Движении» говорить все что хочешь. Надо очень четко подбирать слова.

— Какая тема станет основной в 2027 году?
Мы будем определять тему месяца за три, потому что еще не понимаем, с чем подойдем. Нужно дожидаться весны. Если у нас изменилась геополитическая ситуация, военно-экономическая — это очень сильно повлияет на рынок. Это одни спикеры. Если ничего не изменится — другие.

«Прибыль не рухнула — она исчезла»

— Как вы оцениваете 2026 год с точки зрения девелоперов?
Это один из худших годов на рынке девелопмента за последние восемь лет. Если убрать январь, на который пришлись основные продажи, — потому что 1 февраля менялся формат льготной ипотеки, нужно было становиться созаемщиками, — и если убрать сентябрьский всплеск, то мы имеем очень сложные продажи, снижение темпа выхода новых проектов. Девелоперы, даже имея бриджи, перестали выводить проекты на рынок. Спроса все равно не хватает, и проще копить земельный долг по кредиту, но не наращивать строительный долг, потому что не будет соразмерных продаж.

— ЕРЗ с НКР проанализировали показатели 12 крупнейших компаний: прибыль рухнула на 90%.
Я думаю, ситуация еще хуже. Если мы берем 12 крупнейших игроков, у них есть исторический земельный фонд — земля, полученная в доисторические времена, не такая дорогая, как у многих игроков, появившихся последние 5–7 лет, у которых вся земля куплена на рыночных условиях. Это игроки, у которых нет такой доли медиавеса, а значит, нет таких продаж. Первая пятерка забирает значимую часть продаж в любом регионе, непропорциональную своему ассортименту. Если посмотреть ситуацию у многих других игроков, которые ниже 12-го места, — я думаю, там ситуация еще хуже.

— Вплоть до банкротства?
Насколько рухнула прибыль? Она не рухнула — она исчезла. Вот мое мнение.

— Как складываются дела в вашем девелоперском бизнесе в этом году?
Что касается проблем в моем девелоперском бизнесе — к счастью, у меня нет авантюрных проектов. Ни одного. В силу того что у меня уже были околобанкротные ситуации в ресторанном бизнесе в 2015–2016 годах, я знаю, каково это, когда в бизнесе очень плохо. Поэтому я веду деятельность так, чтобы любой ценой не допускать дефолта. 

Даже в отношении «Движения» вы меня слышите: я не готов к финансовым проблемам категорически. Но даже с моей осторожностью я открою секрет: мы смотрим на некоторые возможные сценарии развития наших девелоперских проектов — и есть такие, при которых эти проекты будут иметь минуса. Управляемые, но все же. В силу консервативности нашего развития мы понимаем, что все равно все сведем в плюс или в ноль. За последние 10 лет я дерзнул только один раз — это сделано в «Движении». Больше я нигде дерзости не допускал. Там повезло. 

— Вы ждете банкротств в этом году, в следующем?
Банки, к счастью, начали менять свой подход в последний месяц, — все может быть нормально. 

— Что именно стали делать банки?
Они начали давать деньги на достройку объектов. Мы имеем ситуацию, когда большая часть девелоперских проектов начиналась с недостаточным кредитным лимитом. Банки сейчас стали увеличивать кредитные лимиты, дофинансировать объекты. 

Если все так и продолжится, то мы можем увидеть очень ограниченное количество банкротств. И весь вопрос останется между банками и застройщиками. Наверное, это самое правильное, что может произойти на рынке.

Я считаю, мы все поймем в ближайшие девять месяцев — до лета следующего года. Основные проблемные вводы, когда девелоперам не хватает денег, — это декабрь этого года, март следующего, июнь следующего.

— Это вопрос региональных компаний или всей России?
Это затрагивает всех. Большую часть компаний, независимо от масштаба.

— А что вы думаете про «Самолет»?
Честно сказать, я не знаю. Ситуация очень динамичная. Исходя из того, что мы видим на рынке, судя по всему, объекты строятся, и стали строиться еще активнее, чем ранее. Видимо, ситуация как-то решается. Позиция регулятора такова, что это должно быть между девелопером и банком. Конечный покупатель не должен пострадать.

— Как вы оценили уход Анны Акиньшиной из «Самолета»?
Я за нее порадовался. Я ей написал сообщение: поздравляю.

— Почему?
Потому что она девушка. Я смотрю на свою жизнь и меньше всего хотел бы, чтобы моя дочь жила даже моей жизнью. Моя жизнь достаточно приятная и легкая по сравнению с действительностью, в которой была Анна в последние годы. Я все время думал о «Самолете»: господи, с этим разбирается Анна. Даже если бы это были очень кучерявые этапы развития рынка, это безумно тяжело — такой махиной управлять. 

А столкнуться с тем, с чем столкнулась она, — я даже не представляю. Можно тысячу раз сказать, что женщина более стойкая, чем мужчина, но это не значит, что ей надо заниматься тем, чем занимаются мужики. Есть что-то, для чего девушки гораздо больше созданы, чем мужчины. Анна красивая, очень обаятельная девушка. Я бы искренне желал, чтобы в ее жизни было больше дней, когда она может демонстрировать свое обаяние, а не стойкость и железный характер, которые требовались в последние годы и месяцы.

— Вы считаете, что женщина слабее мужчины?
Я считаю, что женщина может себе позволить быть слабее, чем мужчина. У меня большая часть коллектива женская — девушки сильнее, чем мужчины. Морально. Потому что девушка может себе позволить быть слабой, и она себе иногда позволяет. А мужчине очень сложно быть слабым.

— Она что, не может в профессии быть успешной и справляться со сложными проблемами?
А зачем этим заниматься? Я не желаю девушке оказаться в тех переговорах, в которых я был. Мне страшно представить, на каких переговорах была Анна. Вы даже не можете себе представить, на каких планерках бывают собственники девелоперских компаний. Я ходил на некоторые такие встречи — сидел в машине перед ними по 5–10 минут, говорил: «Все, короче, я готов». Собирался с силами. Потому что там где-то не должен дать слабину, где-то ты должен договориться с очень большим количеством очень сложных людей, ты должен соединить несоединимое. 

Все диалоги тяжелейшие, половина на повышенных тонах, со всяческими деструктивными методами — от манипуляции до унижения. Если мы этого желаем Анне — ну, окей, это воля вашей редакции. Но я за нее максимально порадовался. Надеюсь, Анна, ты читаешь это интервью где-то лежа на берегу моря и попиваешь кокос. Ты это заслужила. Надеюсь, приземлилась ты на этом острове на золотом парашюте.

— Хорошо, мы поняли: женщина должна быть с детьми и борщ варить.
Да нет, почему? Я так не говорил. 

— Вам не кажется, что «Самолет» начал страдать от своего бренда?
Бренд предполагает безумный объем ответственности. С законодательной точки зрения никто не защищает твою репутацию. Найдите мне хоть какое-то мало-мальское количество судов, где кого-то наказали за очернение репутации какого-нибудь бренда. У нас даже института репутации нет. Судебного института репутации, что это вообще ценность, что мы как страна должны дорожить своими брендами и защищать их от нападок людей, которые на этом пытаются сделать себе имя. 

Конечно, «Самолет» страдает. Ты себе как бренд не можешь позволить вообще ошибок, потому что, если о тебе все знают, на тебе легче всего пропиариться. Одна ошибка — и по тебе проедутся все. У них ошибок было допущено достаточное количество. И в какой-то момент они оказались в ситуации, когда их бить — это не то чтобы не зазорно, а даже где-то социально одобряемо.