Как спорные среди современников здания становятся символами города

Как спорные среди современников здания становятся символами города

Как спорные среди современников здания становятся символами города
Как спорные среди современников здания становятся символами города
Градостроительство – предметная зона, которая практически не бывает бесконфликтной. Не в последнюю очередь потому, что речь идет не о чистой функции, но о ее эстетическом решении, а представления о прекрасном у каждого из нас свои. К тому же визуальное восприятие стереотипно: что привычно, то и привлекательно. Именно поэтому

Чаще всего в качестве примера приводят парижскую Эйфелеву башню, которую в первые годы ее существования парижане требовали разобрать, а Ги де Мопассан (не только писатель, но и, вслед за Виктором Гюго, градозащитник и мифотворец Парижа) ненавидел настолько, что ходил обедать в открытый там ресторан – мол, только там вид не испорчен самой башней. Однако только ли она: спорными постройками были и собор Святого Семейства Антонио Гауди в Барселоне, и Хрустальный дворец в Лондоне (не сохранился, но стал прародителем множества выставочных комплексов по всему миру), и – возвращаясь к Парижу – монмартрская базилика Сакре-Кёр.

Предметами ожесточенных и порой не самых вежливых архитектурных дискуссий крупные новостройки начали становиться тогда, когда прогресс в материалах и технологиях позволил строить их быстрее, чем зрители-неспециалисты привыкали к новой эстетике. Это произошло в середине XIX века – одновременно с газетным бумом, который предоставил критикам отличную площадку для споров о прекрасном и безобразном. Иными словами, нет ничего удивительного в том, что многие знаковые для истории архитектуры и соответствующих городов здания в своей «юности» оказались в центре жесткой полемики.

Москва здесь не исключение – градостроительство вообще такая отрасль жизни, что исключений не допускает. Даже в сталинский период, когда архитектурный облик столицы утверждался директивно, законы развития города продолжали действовать. Итак, ровно в середине XIX века – тогда же, когда и во всех крупнейших городах мира, – в Первопрестольном городе (и это не синоним ради синонима, а официальное название Москвы в документах петербургского периода) начали появляться здания, о которых спорили и которые даже проклинали, но в итоге они стали символами древней столицы.

ХРАМ ХРИСТА СПАСИТЕЛЯ
Если уж искать московское здание образцово-сложной судьбы – то и искать, собственно, не надо. Храм Христа Спасителя на Волхонке, памятник победе над Наполеоном в войне 1812 года, строился почти 60 лет, за это время сменились проект, площадка и два императора (закладка состоялась в начале царствования Николая I, полное освящение – уже при Александре III). Тот облик, который мы знаем сейчас – манифест «русско-византийского стиля» Константина Тона середины XIX столетия, – заметно устарел к моменту освящения (тем более что внутренним убранством собора занимались без малого два десятилетия). И потому – даже при том, что никакой дискуссии о необходимости национального стиля в архитектуре не велось, с этим были согласны все современники, – подвергался нещадной критике.

Но мало было того, что «пряничный» стиль Тона (не так заметный, скажем, в его железнодорожной архитектуре или в Большом Кремлевском дворце) устарел. Сам объем – гигантский по меркам тогдашней Москвы, да и сейчас внушительный – был непривычным. «Сундук», «комод» – храм Христа Спасителя честили словами и похлеще. 

Отчасти именно поэтому при советской власти собор удалось снести без особого сопротивления. Конечно, спорить с тогдашними генпланами, спасая церковные здания, было бесперспективным занятием. Но размеры и стоимость здания могли бы в ином случае сыграть свою роль, и храму придали бы светскую функцию, чтобы не уничтожать такую капитальную постройку. Подобная линия аргументации была возможна. Однако большинству архитекторов и искусствоведов слишком памятно было, что храм –
строение «спорное». И заступаться за него было как-то… странно, что ли.

Однако же после взрыва в декабре 1931 года оказалось, что со временем громоздкий силуэт собора, запечатленный на множестве фотографий, стал одним из символов дореволюционной Москвы (как раз эпохи расцвета черно-белого городского пейзажа). Именно поэтому храм оказался для московского «коллективного бессознательного» настолько важен, что власти пошли на его воссоздание.

ОСОБНЯКИ ИГУМНОВА И АРСЕНИЯ МОРОЗОВА
Притом что Москва никогда не переставала быть столицей российского барства, крайне малое количество дворцов и особняков московских дворян (вот разве что дом Пашкова, стоящий на высоком холме) оказались визуально столь же значимыми, как более поздние особняки купечества. Может быть, дело в том, что именно на поздний XIX и ранний ХХ век пришелся пик архитектурной выразительности таких построек: стиль барских дворцов, пусть и богатых, более традиционен, а после 1917 года особняки и вовсе стали товаром штучным.

Как минимум два московских купеческих особняка – дом Игумнова на Большой Якиманке (1888–1895, ныне резиденция посла Франции) и дом Арсения Морозова на Воздвиженке (1895–1899, ныне Дом приемов правительства России) сразу после постройки были приняты публикой в штыки. Первый из особняков ругали за тяжеловесность: архитектор Николай Поздеев, родом из Ярославля, будто бы слишком увлекся подражанием древнерусским теремам и сделал особняк чересчур «узорочным». Кроме того, интерьеры в особняке, как писали после окончания его строительства, не сочетаются друг с другом. Что и понятно: Николай Поздеев скончался в 1893 году, внутренней отделкой пришлось заниматься его брату Ивану и архитектору Петру Бойцову. К тому же хозяин – владелец Ярославской Большой мануфактуры Николай Игумнов – обставил дом коллекционными европейскими предметами XVII столетия.

Что касается особняка Арсения Морозова, построенного по проекту его друга и в своем роде «гуру» Виктора Мазырина, – в пословицу вошла фраза матери Арсения Варвары Алексеевны, жившей по соседству: «Раньше я одна знала, что ты дурак, а теперь будет знать вся Москва». Варваре Морозовой (как и многим другим представителям старшего поколения) не понравилась экзотичность экстерьера – особняк в неомавританском стиле был явно навеян впечатлениями от дворца Пена (в Синтре). Льву Толстому, похоже, дом тоже не понравился: в романе «Воскресение» (1899) есть пассаж о «глупом ненужном дворце глупого ненужного человека» – это как раз об особняке на Воздвиженке.

Со временем, однако, стало очевидно, что все эти «неостили» – и неорусский, и неоготический, и неомавританский – имеют между собой больше общего, чем различий. Что все это ответвления модерна (ар-нуво), а на фоне модернистской архитектуры 1920-х годов и более позднего периода такие дома – «старый добрый московский стиль». Кстати, архитектура авангарда сломала визуальные стереотипы так, что против дома Константина Мельникова в Кривоарбатском переулке – смелой конструкции из двух цилиндров – уже никто не высказывался: привыкли.

ДОМА-КОММУНЫ
Во времена расцвета конструктивизма, впрочем, все-таки были предметы для градостроительной полемики. Например, дома-коммуны – самое радикальное и умозрительное, по моде 1920-х годов, решение жилищного вопроса. С позиций «мещанства» (у человека, семьи должен быть свой дом, а не «жилая единица») выступать в прессе было опасно, да и мало кто из редакторов взялся бы публиковать такое. Но хватало и «процессуальных» возражений: проекты домов-коммун часто бывали сырыми, качество строительства неважным.

А там, где архитектор и его команда стремились выдать именно максимальное качество (как у коллег из Германии и Франции), появлялись возражения иного рода. Архитектор Иван Николаев в 1930 году несколько месяцев ожидал ареста после своеобразной «рецензии» на его дом-коммуну на улице Орджоникидзе со стороны знаменитого журналиста Михаила Кольцова. Очерк под названием «Акробаты кстати» вышел 4 июля 1930 года вслед за постановлением ЦК «О работе по перестройке быта»
(16 мая 1930 года); автор был возмущен бездумной растратой государственных ресурсов (в данном случае – металла на арматуру для железобетона) на неиндустриальные стройки.

«Чтобы показать смелость архитектурных форм, авторы студенческого дома перехлестнули все самые высокие нормы потребления остродефицитных материалов, существующие даже в промышленном строительстве, – пишет Кольцов. – По балкам превышение самых высоких норм составляет 122 процента. По цементу – 218 процентов. А по самому кризисному материалу, по сортовому железу, гениальные зодчие хватанули 780 – почти 800 процентов».

Постановление ЦК было, конечно, о том же: ресурсы нужно вкладывать в заводы, а жилье можно строить и по старинке, подешевле. Николаева, впрочем, не тронули – а его дом, хоть и обруганный при постройке, превратился в одну из мировых достопримечательностей для ценителей авангарда наряду с домами-коммунами на Гоголевском и Новинском бульварах.
Примеры поначалу спорных, а впоследствии ставших символами и памятниками домов можно приводить и дальше. Пожалуй, этот механизм – сначала полемика, потом привыкание, а затем и всенародная любовь – действует и в наши дни: скажем, сейчас мы уже привыкли к ужасно спорному когда-то памятнику Петру I. А значит, встречая критику нового строения, почти наверняка можно утверждать: и это пройдет.